Правозащитница и бывший член ОНК Анна Каретникова: «Тюрьма — моя профессия»

Анна Каретникова. Фото: Эдуард Молчанов / Facebook

Правозащитница Анна Каретникова — бывший член ОНК Москвы, которую среди прочих Общественная палата России не утвердила в новый состав комиссии, — скоро будет работать во ФСИН ведущим специалистом по связям с общественными организациями. Ей обещали, что она сможет посещать арестантов в Москве, как и прежде. Зоя Светова узнала, как Каретниковой удалось завоевать симпатии заключенных и тюремщиков

Конец октября. Мы с Анной Каретниковой идем по камерам СИЗО «Матросская тишина». Осталось несколько дней до окончания наших полномочий в ОНК Москвы.

«Ой, Анна Георгиевна! Как хорошо, что вы к нам пришли, мы вас так ждали», — нараспев громким голосом произносит молодой черноволосый арестант в медицинской маске. Спрашиваю его, почему он в маске. «Вот прыщик выскочил», — вальяжно отвечает он. Если не знать, трудно сказать, девушка это или парень. Вместе с ним в камере худощавый манерный парень.

Тот, что с черной копной волос, — транссексуал. Он долгое время сидел в одиночке в кожаных штанах, блузке с вырезом и красных лаковых лодочках, пока в одно из своих посещений Каретникова не обнаружила его в таком виде и не потребовала от руководства СИЗО, чтобы его переодели в более подходящую для тюрьмы одежду. Потом она настояла на том, чтобы его перевели в двухместную камеру и посадили вместе с арестантом, который ему подходит по статусу. И вот теперь мы пришли с Анной проверить, как им сидится.

— К вам приходил инфекционист? — спрашивает Каретникова и объясняет мне, что у одного из двух арестантов в СИЗО выявили ВИЧ, и ему необходима диета. — Вам диету дают?

— Вроде нет. Мясо редко дают, — отвечает худощавый.

— Вам полагается мясо и кусочек курицы. Молока сколько дают? — спрашивает Каретникова.

— Не давали, я сказал, что буду скандалить, напишу заявление и они тогда нам налили молока и масла дали.

— А журнал для регистрации заявлений вам приносят?

— Нет, не приносят.

Каретникова листает журнал и показывает арестанту-транссексуалу:

— Вот, смотрите, это вы расписались в том, что подали заявление и вас осмотрел врач?

— Нет, не моя.

— Опять подпись подделана, — возмущается она. — Сейчас составим акт о подделке подписей.

Каретникова поворачивается к девушке-инспектору:

— Зачем вы обижаете моих гомосексуалистов? Зачем подделываете их подписи?

— Ничего не знаю. Я только на смену заступила, — отвечает та.

Случаи неправильного ведения журналов заявлений арестантов и подделка их подписей — одна из типичных проблем, которые во время всех посещений выявляет Аня Каретникова.

В больнице следственного изолятора № 1 «Матросская Тишина». Фото: Анна Шевелева / ТАСС

В больнице следственного изолятора № 1 «Матросская Тишина». Фото: Анна Шевелева / ТАСС

«Прокурор идет от бумажки к человеку, а мы — сначала к человеку»

Первое время, когда мы вместе с ней посещали СИЗО, меня раздражала эта ее дотошность. Чего она так привязывается к этим заявлениям? К большому неудовольствию сотрудников каждый раз просит журналы, читает их, проверят фамилии, подписи. Я спрашивала ее, зачем это вообще нужно.

— Учетная дисциплина очень важна, — объясняла Анна. — Это регистрация заявлений. Если, например, нас не будет, то единственный путь, с помощью которого заключенный, сидящий в камере, может чего-то для себя добиться, — это подача заявлений, обращений. Мы приложили очень много усилий, чтобы эти заявления начали нормально регистрировать, потому что это, в общем-то, спасение жизни. Бывает, что человек полгода обращается к врачу и пишет заявления, но ни одно из них не зарегистрировано, потом он умирает, а нам присылают официальный ответ, что он ни разу за медицинской помощью не обращался. Вот мы приходим в камеру и спрашиваем, есть ли больные, подавали ли заявления на осмотр врача. Отвечают: заявления подавали. Спрашиваем: «А сколько? » — «Пятнадцать». Смотрю, а в журнале зарегистрировано всего одно. А бывает, что подписи подделаны. Людям журнал на подпись не приносят. А подписываются, что якобы его заявление уже отработано. Врач принял, или начальник принял. А этого не было. Ведь когда приходит прокурорская проверка, она идет от бумажки к человеку. Мы, наоборот, идем сначала к человеку, а потом уже проверяем документацию. кажется, это оптимальный путь проверки.

Заходим в следующую камеру. Это так называемая «красная» камера. Сюда не доходят передачи с «общака». И в камере пусто. Сидят ранее судимые, и родственники, судя по аскетичности камеры, устали им помогать.

— У вас нет сигарет? — первый вопрос к Каретниковой.

Похоже, арестанты ее знают: кого-то она посещала в других СИЗО, кого-то здесь.

— Нам ларек не несут, — имеется в виду магазин СИЗО , который обслуживает ФГУП «Калужский». Во многих СИЗО арестанты получают заказанные товары с большим опозданием. — Скажите, нам чай положен? Говорят, что не положен.

— Это неправда, — говорит Каретникова. — Они вас обманывают. Должны выдавать всем. Они не выдают, потому что обычно у всех арестантов есть чай.

Достает из сумки пачку чая и кладет на стол. Арестанты продолжают:

— Медсанчасти не дозовешься. Мы пачками пишем заявления, чтобы нас осмотрел врач. Но нас не взывает, это за всю камеру, а в камере шесть человек.

— У вас ведь есть здесь ВИЧ-инфицированные? — спрашивает Каретникова. — Дополнительное питание дают?

— 6 октября брали кровь на ВИЧ, но результаты до меня не довели, — говорит один.

— А у меня три месяца анализы на иммунный статус не брали, — отвечает другой. — Вены плохие у меня. Не получилось из-за вен.

Анна записывает все их жалобы и просьбы в журнал рекомендаций ОНК.

«Я к вам больше не приду»

Следующая камера.

— Анна Георгиевна, к лору не могу попасть уже три недели. После вашего последнего посещения меня к нему вывели, спасибо, осмотрел меня, прописал капли, но не помогает, ухо все равно болит.

— Я больше уже к вам не приду, мой срок в ОНК Москвы заканчивается. Передам коллегам, чтобы к вам зашли и проследили, чтобы вас лечили, — отвечает Каретникова.

Идем в больницу. Там в одной из камер — три женщины, две из СИЗО-6.

— Мне назначили уколы, то делают, а то не делают, — жалуется одна из них. — Говорят, что уволился анестезиолог, и капельницы не могут делать. Хочу, чтобы посмотрел врач: у меня шишки по всему телу пошли.

— У меня тоже шишки по всему телу, — подхватывает вторая женщина. — У меня трофический язвы. А перевязки не делают.

Идем в хирургию. Говорим хирургу, что одна из арестанток просит сделать ей перевязки.

— Она врет, — отвечает хирург. — Она перевязывается.

В палате интенсивной терапии лежит тяжело больной — ВИЧ и туберкулез в одном флаконе. Каретникова заглядывает в дверь. Больной ее узнает.

— Его освободили по третьему постановлению (освобождение из-под стражи по болезни. — Открытая Россия), — говорит хирург. — Сейчас приедет скорая, его увезут.

— Тот самый, о котором мы много раз просили, чтобы его свозили на освидетельствование, — объясняет мне Анна.

— А родственники знают, что его освобождают? — спрашиваю у хирурга.

— Им потом сообщат, — отвечает хирург.

В следственном изоляторе № 1 «Матросская Тишина». Фото: Анна Шевелева / ТАСС

В следственном изоляторе № 1 «Матросская Тишина». Фото: Анна Шевелева / ТАСС

Картинка из фильма ужасов: полумертвого арестанта грузят на носилки и ставят в лифт.

— Хорошо, что хоть лифт после наших криков установили, — замечает Анна.

Идем дальше. Заходим в камеру, где сидит другой ее подопечный — гражданин Сирии Мохаммед Кассас, которого врачи СИЗО вывозили в больницу для медицинского освидетельствования. Гражданские врачи констатировали: от ареста следует срочно освободить. Но следствие и прокуратура проигнорировали решение врачей, уголовное дело передали в прокуратуру, и сириец завис между прокуратурой и судом — никто не захотел принимать решение о его освобождении из под стражи.

— Прежде чем у него обнаружили терминальную степень рака легких, он почти год пытался дотянуться до врача, — вспоминает Каретникова. — Мы его увидели уже в палате интенсивной терапии.

В московских СИЗО, куда Анна ходила восемь лет подряд — и каждый день, как на работу, последние три года — около 11 тысяч человек. Понятно, что даже если посещать заключенных каждый день, то невозможно обнаружить всех нуждающихся в медицинской помощи и вовремя их спасти. Она пыталась и, надо сказать, очень многим помогла — как, впрочем, и другие члены ОНК Москвы.

«Я нашла свою профессию»

Каретникова поменяла формат ОНК, который не предполагал ежедневных посещений, просто потому что членство в ОНК — это волонтерское занятие. Как правило, правозащитники где-то работают, а посещают заключенных в свободное от работы время. Многих из нашей комиссии, в том числе и меня, сначала раздражало то, что Каретникова могла себе позволить каждый день ходить в тюрьму, ее начальство в «Мемориале» относилось к этому с пониманием.

Потом мне стало ясно, что благодаря такому графику Анне удалось сделать за последние годы очень много. Это «много» незаметно стороннему наблюдателю — очень трудно составить «список благодеяний», потому что он складывается из рутинной ежедневной работы.

Например, наше последнее совместное посещение женского СИЗО-6. Смогли мы кому-то помочь? Мы пришли в карцер и нашли там трех женщин и одного мужчину. Две арестантки — ВИЧ-инфицированные. А в коридоре карцера кто-то решил покрасить стены масляной краской. «Перестали красить, только когда я стала стучать в дверь и кричать, — рассказала нам одна из женщин. — У меня аллергия, у меня температура 37,3, я плохо себя чувствую». Каретникова попросила сотрудников, чтобы они вызвали фельдшера. Фельдшер пришла, принесла лекарства, которые просила арестантка. Если бы мы не пришли, фельдшера бы к этой арестантке никто не вызвал.

Каретникова потребовала, чтобы ДПНСИ (дежурный помощник начальника СИЗО, который отвечает за то, что происходит в изоляторе в отсутствии начальника. — Открытая Россия) позвонил начальнику и рассказал, что в карцере невозможно находиться: от запаха краски болит голова, и нужно срочно амнистировать арестантов, пока не выветрится запах. Начальник амнистировать никого не стал, лишь распорядился открыть кормушки и дверь на улицу.

Из карцера мы пошли в спецблок. Там одна из арестанток рассказала, что она несколько раз просила принести ее вещи из камеры, где она сидела раньше. Ей скоро на этап, и вещи нужно срочно передать родственникам. Мы потребовали, чтобы ей принесли вещи. Принесли.

Мелочи, скажете вы? Да, но из таких мелочей складывается ежедневная жизнь в тюрьме.

Вам кажется, что добиться выдачи нового матраса взамен прохудившегося, потребовать, чтобы больного осмотрел врач, вывезли в больницу, чтобы ВИЧ-инфицированным дали наконец диетическое питание, которое обязаны предоставить по закону, — это просто? Просто ли снять с голодовки арестанта, к которому не приходит ни прокурор, ни начальник СИЗО? Если вы думаете, что всего этого в тюрьме легко добиться, вы здорово ошибаетесь.

Именно этим и еще многим другим в ежедневном режиме занималась в московских СИЗО Анна Каретникова.

Блондинка с неподъемным сумками

Худощавая блондинка в джинсах и рубашке, иногда — в армейских штанах, но с вечной сигаретой в зубах и с неизменными тряпичными неподъемным сумками из магазина «Магнолия».

Анна Каретникова и Зоя Светова. Фото: Василий Петров / Facebook

Анна Каретникова и Зоя Светова. Фото: Василий Петров / Facebook

— Аня, что у вас в этих сумках, — поинтересовался замдиректора ФСИН Валерий Максименко во время летнего посещения СИЗО-6, куда он пришел вместе с нами, чтобы разобраться с перелимитом. И, кстати, мы разобрались: после этого посещения, из СИЗО-6 вывезли часть мужчин-арестантов, и женщины перестали спать на полу.

Кодексы, бумага, сигареты, кипятильники, чай, документы, образцы заявлений, разрешения изучить медкарту, апелляционные заявления, очки всевозможных размеров — ничего запретного. Заключенные очень хорошо знали, что у нее в этих сумках. И, надо сказать, клянчили нещадно. Когда в одно из последних посещений мы прощались, и Каретникова объявила, что мы больше не придем, женщины плакали.

— Ужасно жаль, — сказала одна из них.

— Вам жаль, потому что никто не принесет вам папок и сигарет? — спросила я.

— Нет, мы вас ждали не из-за сигарет, — ответила она.

Начинала Каретникова в антивоенном движении, потом был Союз помощи политическим заключенным, потом — ОНК. А до этого — юридический факультет МГУ, Литинститут, секретарь судьи, несколько детективных романов, юрист по гражданских делам. Затем «Мемориал», программа «Горячие точки», Чечня.

Мы познакомились в ОНК. Помню молодую женщину в «арафатке», молчаливо сидящую на первых собраниях. Потом помню, как она выступала на митингах в защиту прав политических заключенных, потом — совместные посещения ОВД.

Меня шокировало, когда Каретникова говорила «у меня в изоляторе», «у нас в управлении». Потом я поняла, что она так говорит не специально — это искренне. Она просто жила в этой тюрьме и считала ее своей.

Первые годы членства в ОНК Каретникова проверяла ИВС и занималась гражданскими активистами. Но настоящий приход в тюрьму произошел, когда однажды, придя со мной к Сергею Кривову, который в тот момент сидел на голодовке, она поняла, что надо посещать всех, а не только «политических». В тот день у нас состоялся разговор на повышенных тонах с начальником СИЗО «Матросская тишина». Он упрекал нас, что мы не интересуемся обычными зеками, а только политическими.

И Каретникова стала ходить ко всем.

Она ходил в СИЗО каждый день. Ей приходилось искать для своих походов пару — по закону члены ОНК не имеют права посещать арестантов в одиночку. Каретникова — наверное, единственная из прежнего состава ОНК, кто ходила с теми, с кем не стали бы ходить другие. Она могла пойти и с Павлом Пятницким, и с Михаилом Сенкевичем — членами ОНК, которые мне, например, кажутся сомнительными правозащитниками. Они, кстати, были выбраны в новый состав ОНК Москвы, хотя их мотивировка в посещении заключенных вызывает много вопросов.

Но для Анны главным было в очередной раз пойти в СИЗО. Она считала, что ее там ждут, и неважно, кто ее будет в этом посещении сопровождать.

Анна Каретникова с Каретного ряда

Постепенно она стала самой известной в СИЗО правозащитницей. Она давала арестантам свои визитные карточки с рабочим адресом: Москва, Каретный ряд, ПЦ «Мемориал».

Ей звонили зэки, их родственники, звонили сотрудники СИЗО. Она занималась всем: технологическими картами по питанию, изучала подзаконные акты, инструкции, знала, сколько и каких продуктов нужно положить в кашу, в суп, какие должны быть сосиски, а какое подсолнечное масло ни в коем случае нельзя покупать, потому что оно прогорклое, какая должна быть картошка, почему в пятом изоляторе привезли свежую капусту, а в СИЗО-6 — еще нет. Она знала, кто из сотрудников не докладывает заключенным рыбу, кто из раздающих пищу хозотрядников не доносит кисель до третьего этажа в СИЗО «Матросская тишина». Она выяснила у врачей, какие анализы нужно брать на иммунный статус, а какие — на «нагрузку», разобралась, почему в последние месяцы в СИЗО эти анализы перестали брать. Она знала, в каких камерах вымогают деньги, где ставят брагу. И много чего еще.

Она могла бы написать очень хорошую книгу о московских централах. Но говорит, что пока не готова.

— Анна Георгиевна, идите к нам. У нас болеют, дайте сигареты, тетради, папочки, конверты. У меня нет очков. Вы очки принесли? — в скольких камерах приходилось ей слышать подобные просьбы. Чтобы раздавать сигареты, папки и конверты, она собирала деньги в фейсбуке, где у нее образовалось огромное число сочувствующих, которые читали ее ежедневные посты. Сначала это были огромные тексты, из которых непосвященным было трудно что-либо понять. Но постепенно они становились проще, острее. Иногда они были пронзительными, иногда — страшными. Там было много намеков, которые Анна адресовала сотрудникам московских СИЗО. И они их ловили.

Начальники московских СИЗО и ответственные сотрудники начинали свой день с фейсбука Анны Каретниковой.

Кроме постов в ФБ, каждый вечер она писала огромные отчеты по каждому посещению, посылала их в несколько адресов: в УФСИН по Москве, во ФСИН, в прокуратуру.

Она начинала проверку изоляторов с карантина, карцера, обязательно посещая тех заключенных, которые находились на безопасном содержании. Анна очень хотела, чтобы ее уважали, чтобы начальники СИЗО выполняли те рекомендации, которые она давала по результатам посещений вместе с коллегами, и обижалась, как ребенок, когда сотрудники не выполняли то, что она просила.

За месяц до окончания полномочий в московском ОНК, когда все мы стали понимать, что восемь лет — срок нашего мандата в ОНК — заканчивается, и неизвестно, выберут ли нас в комиссию другого региона, Анна сказала: «Что я буду делать, если меня не изберут в ОНК Московской области? Это же моя жизнь. Я ничего другого не хочу делать. Тюрьма стала моей профессией».

И оказалось, что хотя она постоянно и публично громила порядки в московских изоляторах, нещадно критиковала отдельных сотрудников и начальников СИЗО, они начали ее уважать и прислушиваться к ее рекомендациям.

Следственный изолятор ФБУ СИЗО №1 "Матросская тишина". Фото: Антон Луканин / ТАСС

Следственный изолятор ФБУ СИЗО №1 "Матросская тишина". Фото: Антон Луканин / ТАСС

Вероятно, наконец, на восьмом году знакомства они поняли: во-первых, Каретникова — не сумасшедшая, во-вторых, она не не берет денег у заключенных, в третьих, она разбирается во многих юридических и некоторых проблемах СИЗО не хуже сотрудников.

Идеально было бы назначить ее уполномоченным по правам человека в СИЗО Москвы — эту идею мы как-то обсуждали вместе с Аней и другими коллегами по ОНК. Тогда это казалось абсолютной утопией. В УФСИН Москвы помощником по правам человека все эти годы работала Анастасия Чжу. Все эти восемь лет она занималась защитой сотрудников, но не заключенных. Как мне объяснили во ФСИН, Каретникову на эту должность было невозможно назначить, потому что она никогда не служила во ФСИН, ей больше 45 лет, и вообще.

Потом в конце октября Общественная палата России не утвердила Каретникову, как и других активных правозащитников, в ОНК Московской области. Анна впала в настоящее уныние, сказала, что объявит голодовку. Бесполезно было убеждать ее, которая нескольких человек отговорила голодать в СИЗО, в том, что голодовка — не метод.

А 2 ноября неожиданно для многих заместитель директора ФСИН Валерий Максименко — тот самый Максименко, который во время посещения СИЗО-6 спрашивал, что носит Анна в своих тяжеленных сумках, — объявил на совещании в Общественной палате, что предложил Каретниковой должность во ФСИН России. То ли советником, то ли помощником по правам человека. И она согласилась.

«Я уйду, если нужно будет на черное сказать "белое"»

Почему руководство ФСИН приняло такое решение? Не знаю. А в том, что назначение Анны Каретниковой, сотрудницы ПЦ «Мемориал», принималось директором ФСИН России, у меня нет сомнений. Во всяком случае, объявление об этом назначении прозвучало буквально на следующий день, после того как стало известно об избиении в ИК-7 Карелии гражданского активиста Ильдара Дадина и в разгар громких обсуждений утверждения новой ОНК Москвы, в которую среди прочих был избран бывший начальник Бутырки, фигурант «списка Магнитского» Дмитрий Комнов.

Безусловно, Анна Каретникова была известна во ФСИН России. И в УФСИН Москвы, и во ФСИН России были люди, которые считали, что ее работа в ОНК Москвы наносила вред имиджу тюремной службы. Те, кто считал, что Каретникову не стоит допускать впредь в общественные наблюдатели, безусловно, внесли ее фамилию в «черный список» — наряду с другими активными членами московской и региональных комиссий тюремных наблюдателей.

В «черный список» тех правозащитников, которые не должны, по мнению заинтересованных структур, осуществлять контроль в российских СИЗО и колониях. И думаю, что именно этим списком руководствовались члены Общественной палаты России, когда утверждали составы ОНК в 42 регионах страны.

В любом случае, история с назначением Каретниковой в штат ФСИН России вызвала неоднозначную реакцию в среде правозащитников. Многие считают, что она не сможет быть такой же независимой от тюремного ведомства, как она была, когда посещала московские СИЗО в качестве члена ОНК. Кто-то сравнивает ее с Эллой Памфиловой в должности уполномоченного по правам человека в России, которая пыталась защищать права человека.

Мне же в связи с этим назначением вспомнилась другая история.

Не так давно Нюта Федермессер, глава благотворительного фонда помощи хосписам «Вера», была назначена на должность директора московского Центра паллиативной медицины, который напрямую подчиняется Департаменту здравоохранения города Москвы. Из благотворителя, независимого от государства, Нюта Федермессер по сути превратилась в чиновника от здравоохранения.

Мы наблюдаем, как власть рекрутирует в свои ряды людей, которые эффективно работают в гражданском обществе. И это хорошо. Но не каждый может пройти искушение властью и остаться от нее независимым. Удастся ли это Каретниковой?

На мой вопрос, какие полномочия по защите прав заключенных ей обещали во ФСИН, Анна ответила:

— Я не знаю пока, какими они будут и какие у меня будут рычаги влияния. Я надеюсь, что у меня будет возможность защищать как законные интересы арестантов, так и, неразрывно, как это ни кажется странным, интересы сотрудников УИС. Единственное, что пока было обговорено, — возможность общаться, как и прежде, непосредственно с заключенными, «на земле», выслушивать их жалобы и обращения, содействовать соблюдению их законных прав и интересов. Смогу ли я писать о происходящем, я не знаю. У меня было спрошено: не тот ли я человек, что хочет делать на этой теме себе пиар? Я подтвердила, что не тот.

— Что должно произойти, чтобы вы ушли с этой должности? — задала я Анне тот самый главный вопрос, который меня интересует каждый раз, когда речь заходит о сотрудничестве правозащитников с властью .

— Думаю, это требование прямой лжи, — ответила Каретникова. — Чтоб на черное я сказала: «белое». Тогда уйду. Но мне очень хочется верить, что от этого меня сохранят.

Трудно сказать, как все получится и как сложится ее судьба в качестве официального правозащитника прямо в гуще московского управления по исполнению наказаний.

Одно для меня бесспорно: для московских арестантов появление Каретниковой в СИЗО, пусть в новом качестве, станет огромной радостью. Я думаю, они воспримут это как подтверждение того, что на свете какая-то справедливость есть.

Источник: Открытая Россия
Важно. Рейтинг — 3
Поделиться с друзьями

нет комментариев

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Мнение

Почему я занимаюсь правозащитой и общественным контролем в тюрьмах?

Меня лично задевает и беспокоит ситуация, когда в тюрьмах оказываются невиновные  люди или когда эти люди виновны, но  с ними  происходит нечто, в результате чего они будут хуже и опаснее, а не лучше и честнее. Люди ожидают  от меня помощи, при этом они возлагают на меня последнюю надежду на справедливость. Я убежден, что если человеку вовремя прийти на помощь, он  также поможет другим.

Бабушкин Андрей Владимирович
Член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека, член ОНК Москвы