«Система ни хрена не исправительная — она карательная». Глава фонда «Новая жизнь» Вера Коваленко объясняет, почему она занялась социальной реабилитацией бывших заключенных

Фотографы Денис Тарасов и Федор Телков записали рассказ Веры Коваленко — главы регионального общественного фонда «Новая жизнь» из Свердловской области, который оказывает помощь освободившимся из мест лишения свободы женщинам. Монолог проиллюстрирован съемкой ИК-6 в Нижнем Тагиле, где отбывала свой десятилетний срок сама Вера.

«Человек в тюрьме теряет многие навыки общения с миром. И получается, что освободившегося надо обучать планировать свою жизнь. Мы работаем в основном с женщинами, берем их на сопровождение. Мужчинам мы стараемся дать какую-то информацию, какие есть другие организации, проконсультировать их можем по телефону в случае чего. Но мы не можем объять необъятное, ведь каждый человек — это отдельная судьба, ситуация, а хочется делать свою работу качественно».

«У нас в области теперь две женских колонии — ИК-6 в Тагиле для впервые осужденных и еще одна в Краснотуринске, там уже для осужденных несколько раз. Но никаких реабилитационных центров нет. Если для мужчин что-то пытались организовывать, то для женщин даже как таковых кризисных квартир нет — есть два места, но так, для галочки, что типа вот, мы что-то делаем. Проблемы обычные: жилье, работа, вопросы по документам (тут мы помогаем) и по здоровью (тут мы тоже решаем). Учим потихоньку обращаться к психологу. Даже был опыт, что снимали квартиру для трех женщин у тети нашей сотрудницы и на работу к себе устраивали. У нас была своя швейная мастерская, но закрылась — было нерентабельно. Теперь помогаем устроится в другие проверенные места — в основном это те профессии, которые получили люди в колонии».

«Вывод напрашивается такой, что той практики, которую женщины получают там (в колонии — МЗ), недостаточно, ведь они делают тупые операции по прямой. Они умеют делать одну строчку, у них дикая скорость, они перевыполняли план в колонии. Но здесь, на свободе, другая история — они оказываются не нужны работодателю, ведь тут нет таких массовых производств. Она (бывшая заключенная — МЗ) приходит и видит, что женщина берет и шьет целый костюм; как следствие, у них падает самооценка, опускаются руки. Здесь востребованы закройщики, мы уже говорили в колонии — учите девчонок на закройщиков, на производствах дефицит хороших закройщиков».

«Когда я начинала работать с госструктурами, я же не заходила в кабинеты и не кричала, что я сидела, а теперь людям помогаю. Я приходила как представитель общественной организации, как-то старалась прилично одеваться, губы красила, рассказывала о своей работе, спрашивала, что у них есть в помощь освободившимся. И тут они меня обычно спрашивают: не боюсь ли я работать с такими людьми? А мне чего боятся? Что они больны туберкулезом или ВИЧ-инфекцией? Тут я обычно и добавляла, что я сама оттуда. Было лишь непонимание, зачем мне это надо. Иди домой, вари борщи, часто мне раньше говорили».

 

«Я освободилась летом, у меня были босоножки, юбка и футболка. Все. Я помню, у меня было 200 рублей — остатки от той суммы, которую я получила на выходе. Я пошла в магазин, и мне надо было понять, что купить: или белье, или зубную щетку, или шампунь. А надо было все. Я помню, как держу эти деньги, стою в магазине, и у меня слезы текут — там столько всего, а я рыдаю. Я ведь еще молодая, меня не было десять лет, и все такое красивое вокруг. Вообще, все стало намного красивее. Когда я садилось, было очень серо, люди так красиво не одевались. В общем, я выбежала из магазина, рыдала, не могла остановиться. Так ничего и не купила. Только через месяцев пять у меня появилась первая помада».

«Чтобы найти работу, тоже нужны были деньги, хотя бы купить газету. Встать в службу занятости я не могла — там нужна прописка. Для того, чтобы получать пособие по безработице, тоже нужна прописка. Ладно, тетя у меня есть, попросила ее, и она меня прописала, но жить я там не могла — там свои заботы, семья. Не было меня десять лет и тут давайте, я буду жить с вами? Но в конце концов я получила два раза это пособие по 500 рублей, это меня выручало. Хоть на проезд были деньги. Служба занятости посылала меня на работу в швейные мастерские. Туда отправляют всех, кто освободился. Это уже отлаженная система. Подвальные помещения, решетки на окнах, непорядочные работодатели. Я сейчас вспоминаю, что там даже доплачивали при поступлении 5 000 рублей единовременно — за то, что я устраиваюсь на работу именно в то место. Садишься опять на этот поток, шьешь снова этот "летний полевой", а зарплата — пять-шесть тысяч. С учетом того, что тебе нужно снимать жилье и чего-то есть, приходилось ходить пешком на работу».

«Сама наша система, она ни хрена не исправительная — она карательная. Есть, конечно, в штате и психологи, и социальные работники, но все держится на человеческом факторе. Ведь в каждой профессии есть люди, и на них все держится. Если повезет, то встретишь таких. В колонии 1 500 человек и два психолога. Как это? Это просто нереально. Каких-то программ по восстановлению личности нет. Психолога ты проходишь дважды — при поступлении, чтобы понять твое психологическое состояние, и ближе к освобождению».

«Нас в отряде в колонии было 150 человек, на всех три раковины и три унитаза, время пользования регламентировано. Условия просто нечеловеческие, особенно для женщин. 150 женщин в одной комнате, кровати в два яруса, узенькие проходы, личного пространства нет вообще. Душ раз в неделю».

«Вообще, колония многих людей ломает. Была у нас одна женщина в отряде, которая занимала какую-то руководящую должность в вузе. Посадили ее за мошенничество, метила куда-то в депутаты. Взрослая, с детьми, с высшим образованием. И еще одна похожая была. Они, приехав в тюрьму изначально, — сначала же тюрьма идет, потом колония — посмотрели на таких, как мы, безумных девочек и пришли в ужас. Потому что все вот эти серые мрачные стены, решетки любого разумного человека повергают в шок. А мы еще тут, как обезьяны, ползаем, бегаем, орем: "Дай сигарету!". Ааа, придурки! И я, так как у меня все-таки кусочек разума есть, понимала, что это сумасшедший дом, и чтобы мне не сойти самой с ума, мне удобнее пока жить так, как все. Но у этих двух женщин случился надлом: они перестают мыться, следить за собой, расчесываться — организм пошел на самоуничтожение. Это очень страшно».

«А еще случай был — одна женщина у нас в отряде пожила дней десять, и ушла в кому на нервной почве. Пробыла в ней три месяца, очнулась — как грудной ребенок. Она ничего не умела, начинала с "агу". Ее медсестры и нянечки заново учили ходить, кушать, но у нее открылся дар рисовать. У нее у самой был грудной ребенок. Ее уже были готовы отдать родителям, но те сказали: "Извините! Какого человека взяли, такого и верните обратно"».

«Я, кстати, сидела с депутатом. Я когда осталась одна, в тюрьме для несовершеннолетних ко мне начали сажать каких-то женщин, которые за мной бы присматривали. Но они были мне неприятны, и я над ними всяко издевалась: то спички между пальцев вставлю и подожгу, пока они спят, то еще чего… Мне 15 лет было, и я была дикая безумно. Я долго сидела, и ко мне никто не соглашался подселяться. Потом меня в виде наказания посадили в общую камеру, мол, вот тебе взрослые тетки устроят. Их там было пять человек, и все какие-то непростые: бухгалтер, депутат, еще кто-то. И это, кстати, был хороший опыт: они со мной по-человечески прямо обращались. А я им: "Ааа, сидите тут? Раз в вас в тюрьму посадили, значит, вы такие же! Мы все тут одинаковые!". В общем, они меня с высоты своего жизненного опыта делали лучше».

«Они (заключенные — МЗ) несчастны все! Они попадают туда уже сломленные: жизнью, тюрьмой, при задержании. Там много дураков, ограниченных людей, и если ты не захочешь как-то сам над собой работать, то ты будешь сильно деградировать. Администрация колонии ничего не будет с этим делать, ее не волнует твое развитие как личности, хотя с их точки зрения, наверное, это правильно. Они учат соблюдать режим дня: вставать, обедать, прибираться, работать. Профессию дают. Но, получается, что здесь, на свободе, человек не может этим пользоваться, если у него нет внутреннего стержня, поддержки». 

 

«Конечно, все эти физические и духовные лишения оказали влияние на мою дальнейшую жизнь. Была масса проблем. Например, я не могла заснуть без света. Я привыкла все время находится среди людей, и потом выяснилось, что я не умею проводить время сама с собой, я себе была не интересна. Я понимаю, что этому не должна учить колония, этому должны учить родители, но, мы же понимаем, о каких людях мы говорим? Какие родители, если они у меня пили двадцать четыре часа в сутки? Поэтому либо я так и буду продолжать быть преступником, либо уж тогда пусть государство возьмет на себя эту ответственность — органы опеки не уделили этому внимание, школа. Ведь на каком-то этапе моей жизни кто-то должен был взять на себя ответственность? Либо давайте тогда меня просто изолируем от общества».

«Вообще, здесь (на свободе — МЗ) люди агрессивнее, черствее, бегут все куда-то, им некогда остановиться, тепло какое-то дать. Я рыдала первое время. Я приходила устраиваться на работу, и у людей даже не было времени со мной поговорить. Куда я только не пыталась устроиться. А они: "Заполните анкету!" — и все. Мне тогда это было очень обидно. В колонии, конечно, настраивали: "Давай, налаживай свою жизнь!", а тут оказалось, что ты никому не нужен. Я думаю, что если бы в колонии настраивали на то, что на свободе мы никому не нужны, только сами себе, и все зависит только от нас, а еще нужно что-то давать другим людям — то вот тогда было бы лучше». 

«Я села в 21, а вышла в 31 год, но это был не первый мой срок. Когда первый раз меня посадили, мне было 15 лет, это была колония для несовершеннолетних на Украине, срок был три года. Я пыталась не вернуться. Первый год я бегала по утрам, получила аттестат об окончании 11 классов, поступила в техникум, после учебы я бежала на работу — я продавала детское питание. Плюс, у меня были репетиторы. То есть я что-то сама пыталась сделать для своей жизни. Но в один прекрасный момент я устала. Новые знакомые были от меня очень далеки, я выпала из жизни на три года и не знала, о чем с ними говорить. С девочками надо говорить про какие-то прически, ногти, а я не понимаю ничего, не знаю, какую музыку они слушают, чувствую себя придурком, комплексую, соответственно, мне проще в своей среде. Я иду, и вот».

«Я знаю, как обстоит дело изнутри. Самое главное — должны быть программы по анализу личности, ведь человек просто так в тюрьму не попадает. Он должен научиться анализировать свою жизнь, свои поступки, ведь если он не разберется в причинах и следствиях, то все в его жизни начнется по кругу. Поэтому у нас столько рецидивов, причем каждый раз все хуже и хуже. Если в первый раз была кража, то во второй уже грабеж, а потом и убийство. А после этого общественность говорит: "Какой смысл освобождать их условно-досрочно? Давайте теперь не будем никого освобождать, просто в лес их увезем и сожжем!". Пройдя это все, теперь я понимаю, что я была бы готова пройти это еще раз, но лишь бы тогда разобрались с моей головой. Не важно, где ты спишь, лишь бы с тобой работали специалисты».

Источник: Медиазона
Важно. Рейтинг — 12
Поделиться с друзьями

1 комментарий

Пронина Ольга Юрьевна Пронина Ольга Юрьевна
20 июня 2016 в 15:09

В соответствии с Конституцией безопасность личности осужденного следует рассматривать как единое звено правового положения личности в общественной системе; лицо, лишенное свободы в установленном законом порядке, не утрачивает права на неприкосновенность личности и не остается за пределами действия конституционных норм, касающихся защиты прав и законных интересов граждан; оно имеет право на защиту неприкосновенности своей личности от неправомерных посягательств при отбывании наказания в виде лишения свободы.

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Мнение

Можно ли бить людей (заключённых)?

На этот вопрос не может быть утвердительного ответа. С таким же успехом можно задавать вопрос: можно ли лишать человека жизни? Разумеется, бить людей нельзя. Такое право не предоставлено ни сотрудникам ФСИН, ни сотрудникам полиции, ни кому бы то ни было. Тот, кто избивает человека, совершает уголовное преступление. И не имеет значение, кого именно он избивает: задержанного, обвиняемого, осужденного - каждый имеет право на телесную неприкосновенность. Другое дело, что федеральные законы предоставляют сотрудникам ФСИН и полиции определенные права по применению физической силы в отношении правонарушителей. Если, например, будет установлено, что применение силы было самоцелью или не вызывалось объективной необходимостью, то виновный должен быть привлечен к ответственности. Конечно, между требованиями закона и реальной практикой бывает дистанция огромного размера. Для того, чтобы эта дистанция неуклонно сокращалась, самое лучшее средство - открытость силовых структур, повседневный гражданский контроль, воспитание в стражах порядка подлинного уважения к правам человека.

Михаил Федотов
Советник Президента РФ, Председатель Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека