Правозащитное сообщество создавалось как горизонталь, а не вертикаль

12 мая исполняется 40 лет старейшей в России правозащитной организации. Председатель Московской Хельсинкской группы Людмила Алексеева рассказала Зое Световой, зачем диссиденты ее создали, почему были вынуждены распустить и как выстраивали правозащитную сеть заново.

12 мая 1976 года на пресс-конференции, созванной Андреем Сахаровым, Юрий Орлов объявил о создании Группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений в СССР. С какой целью была учреждена эта организация?

— Ее создали с очень нахальной целью. Юрий Федорович Орлов, который, собственно, замыслил эту группу и стал ее председателем, был озабочен тем, что правозащитное движение, существовавшее к тому времени десять лет, было как бы гласом вопиющего в пустыне. Орлов считал, что надо наладить диалог с властями, поскольку они нас в упор не видят. Это он говорил еще и до подписания Хельсинкских соглашений. (Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе был подписан 1 августа 1975 года США, СССР и еще 33 странами. Он подтверждал признание послевоенных границ в Европе, призывал к разоружению, укреплению экономического сотрудничества, свободному обмену информацией и соблюдению прав человека. — Открытая Россия).

Орлов был уверен, что нужно найти такого посредника, которому наши власти не могли бы отказать, если этот посредник будет настаивать, чтобы власти с нами разговаривали. Мониторинг для посредника И когда подписали Хельсинкские соглашения, Орлов в них вычитал, что такими посредниками могут быть правительства демократических стран, подписавшие вместе с СССР и его сателлитами Хельсинкские соглашения. Мне очень понравилась эта идея. Конечно, подписание Хельсинских соглашений было уступкой Советскому Союзу, который к тому времени уже устал от гонки вооружений. Советскому Союзу была нужна технологическая и финансовая помощь Запада. Ну откуда на Западе будут знать, соблюдаются ли в СССР гуманитарные права? Ведь наши будут им лапшу на уши вешать: ну выпустят одного какого-нибудь политзаключенного или двух евреев и скажут, что у нас все в порядке. А ведь надо говорить, как все есть на самом деле. Короче говоря, Юрий Орлов собирался устроить то, что сейчас называется словом «мониторинг». Тогда мы такого слова не знали. А Орлов предложил мониторить выполнение гуманитарных статей Хельсинкских соглашений на территории СССР и оповещать о нарушениях правительства западных стран — с тем, чтобы они требовали от советских властей соблюдения Хельсинкских соглашений целиком, включая гуманитарные статьи.

Надо сказать, что в пятнадцатую годовщину подписания Хельсинкских соглашений, когда я была в США (Людмила Алексеева провела 1977 — 1993 годы в эмиграции. — Открытая Россия), на конференции я встретила одного американского юриста — он имел отношение к той группе, которая занималась подписанием соглашений как раз по гуманитарным статьям. И он мне сказал, о чем они тогда думали: «Мы понимали, что внутри СССР должна найтись такая сила, которая будет требовать соблюдения гуманитарных статей и с этим аппелировать к Западу, и вот с надеждой на ту силу мы и писали текст Хельсинкских соглашений. А если такая сила не найдется, значит, ничего не получится. И вот такая сила нашлась!» А эта сила представляла собой одиннадцать совершенно бесправных советских граждан, оснащенных двумя разбитыми пишущими машинками.

Юрий Орлов, 1986 год

— Кто стал этими членами Хельсинкской группы?

— Под учредительными документами МХГ подписались 11 человек: Людмила Алексеева, Михаил Бернштам, Елена Боннэр, Александр Гинзбург, Петр Григоренко, Александр Корчак, Мальва Ланда, Анатолий Марченко, Юрий Орлов, Виталий Рубин, Анатолий Щаранский. Не все члены группы были достаточно активны. Анатолий Марченко, например, тогда был в ссылке — он только дал свое имя.

— Текст Хельсинкских соглашений был опубликован?

— Да, это небывалая история. Тексты были опубликованы в «Правде» и в «Известиях». Люди прочли все, включая гуманитарные статьи. Зарубежные станции, вещающие на Советский Союз, рассказали о том, что появилась Хельсинкская группа, и люди стали искать связи с нами. Приехали, например, пятидесятники, у которых были общины в Краснодаре и в Находке. Они рассказали нам, как там нарушаются права верующих.

— А как люди вас находили? У вас же не было офиса?

— Тогда существовали справочные бюро, и там можно было найти адрес людей, живущих в Москве. Но когда спрашивали адреса членов Хельсинкской группы, в справочном бюро отвечали, что такие в Москве не проживают. Однако люди все равно нас находили. Мы выпускали по два документа в месяц. Первый документ, который мы опубликовали, содержал протест против осуждения Мустафы Джемилева, который тогда был активистом крымско-татарского движения. Второй документ был протестом против действий КГБ, который перлюстрировал почту, прослушивал телефоны в квартирах диссидентов. Третий был посвящен условиям содержания советских политзаключенных в тюрьмах и лагерях.

Кроме того, когда мы создавали группу, мы надеялись, что на Западе тоже появятся подобные группы, которые будут нам помогать. Но ничего подобного. Зато подобные группы стали создаваться по всему СССР. К нам приехали украинцы, которые решили создать свою Хельсинкскую группу. Но это были не правозащитники, а националисты: они отслеживали права украинцев в Украине и за ее пределами, а если на Украине нарушались права баптистов, то это их не интересовало. Такие же группы создавались в Грузии, и в Армении, и в Литве. В Литве Хельсинкскую группу создал Викторас Пяткус — католик и националист; он пригласил туда поэта Томаса Венцлова, светского человека и либерала. Но без нас эти организации существовать не могли, потому что зарубежные корреспонденты, через которых вся информация передавалась на Запад, были только в Москве. И мы все национальные Хельсинкские группы представляли на своих пресс-конференциях. «Эскалатор в лагерь»Чем Хельсинкская группа раздражала советскую власть?

— Представьте, что сейчас, например, мы начнем вмешиваться во внешнюю политику. Сегодня нас ни за что объявили иностранными агентами, а тогда мы действительно влезли в святая святых. Девять месяцев они никого не арестовывали; была плотная слежка, обыски, но никого не сажали. Почему? Они надеялись, что на нас не обратят особого внимания. И действительно, когда я уже была в Америке, я выяснила, что мы преувеличивали свое значение, ориентируясь на зарубежные радиостанции, вещающие на СССР, которые использовали нашу информацию. Нам казались, что на Западе о нас знают и стоят горой за нас. А на самом деле статьи о нашей группе публиковались, например в The New York Times на 20-й странице.

Почему же начались аресты?

— Через девять месяцев власти поменяли свое отношение к нам. Они поняли, что наша популярность растет, к нам приходят обращения от разных групп, которые хотят защищать свои права. И когда власти должны были выбирать между имиджем перед своими партнерами и тем, что происходит внутри страны, они решили, что все-таки надо нас задавить. И в феврале 1977 года аресты начались на Украине и в Москве.

Группа прекратила существование в 1982 году?

— В 1982 году из членов Хельсинкской группы только трое оставались в Москве: Елена Боннэр, Наум Мейман и Софья Каллистратова. Остальных или посадили, или вынудили уехать. Против адвоката Софьи Васильевны Каллистратовой было заведено дело по 190-й статье («антисоветская агитация и пропаганда»). И Елена Боннэр правильно поняла, что если Каллистратову арестуют, она умрет в тюрьме, а Хельсинкской группы все равно не будет. Когда начались аресты, мы приняли решение, что в группу мы никого принимать не будем, потому что это был эскалатор в лагерь. И вот в 1982 году Елена Боннер сделала заявление о приостановлении деятельности Хельсинкской группы.

Вы в это время уже были в эмиграции. Почему вы решили уехать из СССР?

— Когда Юрий Федорович Орлов приглашал меня стать членом Хельсинкской группы, я ему сказала, что мне очень нравится эта идея , но мой муж и сын к тому времени меня уже «добили», и через какое-то время нам придется уехать. Меня очень пугало, что сын и муж мне помогают, и кончится это тем, что арестуют не только меня, но могут арестовать и их. Муж знал, на ком женился. А сын… Больше всего я переживала за него: если бы он родился у другой мамы, мой сын со склонностью к научной работе, — он бы занимался своей экономикой и был бы благополучным и преуспевающим человеком. А так — из-за меня его не взяли в аспирантуру, он пошел в какой-то тухлый институт, потом из-за меня его могли еще и посадить. Ему тогда было 22 года. И дети, и муж не были правозащитниками. Я понимала, что надо уезжать. Мне этого очень не хотелось, потому что я жила прекрасной жизнью, мне нравилось заниматься тем, чем я занималась, и я уже смирилась с возможным арестом, — но я не могла смириться, что арестуют моих близких. Юрий Орлов тогда мне сказал: «Я знаю, что вы собираетесь уезжать, нам понадобится зарубежный представитель Хельсинкской группы. Вот вы и будете этим представителем».

1 февраля 1977 года мы получили разрешение на выезд, а 10 февраля Юрия Орлова арестовали у меня дома. 22 февраля мы уехали. И вот теперь Орлов мне говорит: «Я тогда считал, что вы справитесь». Я же так не считала. Какой из меня зарубежный представитель? Языка не знаю, где мы будем жить, не знаю, на какие средства будем жить, не знаю. Когда я приехала в Европу, то на Западе уже были советские эмигранты Буковский, Плющ, Амальрик. Я решила, что создам комитет, и каждый, кто живет в этих странах, будет в своей стране представлять Хельсинкскую группу. Я этот план придумала, написала в Москву, передала письмо с оказией. Получила ответ: «Никаких комитетов. Действуйте сами».

А в Америке вы нашли единомышленников?

— Оказалось, что там есть люди, которые очень интересовались диссидентами в СССР. На меня сразу вышли русскоязычные американцы. Я познакомилась с Эдвардом Клайном, очень известным в Нью-Йорке человеком с большими связями. Я ему канючила все время, что надо создать Американскую Хельсинкскую группу. Я приехала туда в мае 1977 года, а в декабре 1978-го Клайн мне сказал: «Люда, создана Американская Хельсинкская группа». Туда вошли Джордж Сорос, Артур Миллер и другие известные люди.

Людмила Алексеева и Лев Пономарев на митинге с требованием реформ в российской милиции на Триумфальной площади. Фото: Григорий Сысоев / ТАСС / Архив

Американская помощь

Какая у них была цель? Защищать советских политзаключенных?

— Они создали эту организацию, но не могли договориться, чем заниматься. Одни говорили: «Московская Хельсинкская группа отслеживала, как выполняют гуманитарные соглашения ее правительство, значит, и мы должны отслеживать, как выполняют эти соглашения американское правительство». Другие возражали: «Погодите, наше правительство мы и так можем прижучить; мы должны помочь Хельсинкской группе в Москве». Сначала возобладала первая точка зрения. Тогда я возмутилась и написала им письмо: «Вы называетесь Американской Хельсинкской группой, вы должны смотреть, кто ваши партнеры. Я считаю, что задача Хельсинкской группы в демократических странах — добиваться, чтобы все входящие в Хельсинкские соглашения страны имели один стандарт соблюдения прав человека. Поэтому вы должны отслеживать, как соблюдаются права человека не в своей стране, а в недемократических странах». Через некоторое время я получила письмо от председателя Американской Хельсинкской группы, который сообщил, что моя точка зрения взяла верх, потому он слагает с себя полномочия председателя и из Американской Хельсинкской группы выходит. И было объявлено, что эта группа будет добиваться, чтобы не было двойных стандартов и во всех странах было одинаковое отношение к правам человека. Я стала консультантом этой группы, они делали все, что я им говорила. У меня был две главные задачи: освобождение всех политзаключенных, прежде всего членов Хельсинкской группы, и давление на правительства, подписавшие Хельсинские соглашения.

Почему вы решили вернуться в Советский Союз?

— Я уехала, потому что моего сына хотели посадить. Но раз мой сын оказался в Америке, а с 1987 года стали пускать эмигрантов, то, значит, я могла вернуться. Мне шесть раз отказывали во въезде. Я была в списках КГБ, и меня заворачивали. Первый раз меня пустили в Москву в мае 1990 года. Это случилось после того, как представители Американской Хельсинкской группы приехали в Россию, пришли к Шеварднадзе (он тогда был министром иностранных дел) и сказали, что хотят устроить в Москве ежегодную конференцию Американской Хельсинкской группы, но конференция не состоится, если не пустят Алексееву и Орлова (Юрий Орлов после освобождения из лагеря эмигрировал в США. — Открытая Россия). Шеварднадзе пообещал, что нас пустят. И я приехала на конференцию. Потом еще один раз меня пустили в октябре 1990 года — это уже была поездка по стране. И тогда мы поняли, что меня вычеркнули из черных списков. В эмиграции сразу заговорили, что Алексеева — стукачка: никого в Россию не пускают, а ее пускают.

Госсекретарь США Джон Керри и Людмила Алексеева во время круглого стола, посвященного ситуации вокруг проверок НКО. Фото: Пресс-служба госдепартамента США / ТАСС / Архив

Хельсинкская группа на новом витке

Как вы стали главой МХГ?

В 1993 году я переехала в Москву уже насовсем. Купила квартиру. А в 1989 году Лариса Богораз воссоздала Московскую Хельсинкскую группу. Она считала, что надо сохранить традиции, этику, принципы правозащитного движения в СССР, надо это передать новым поколениям. Она в течение трех лет собирала такие семинары, на которых выступали лучшие лекторы по всем правозащитным проблемам. Потом эти семинары кончились. А что делать дальше? Продолжать публиковать документы о нарушениях? Так в газетах больше писалось, чем успевали бы это делать члены МХГ. Лара Богораз — потрясающий человек и героическая личность, но она не организатор. Тут как раз из эмиграции вернулся Кронид Любарский и стал вместо нее председателем МХГ. Потом он увлекся политической журналистикой, и ему стало неинтересно руководить МХГ. Он все время говорил: «Ребята, я честный человек, я себя плохо чувствую на этом месте, сместите меня, возьмите какого-то другого председателя!» Он и мне предлагал, но я тогда занималась независимыми профсоюзами. Тогда американские профсоюзы решили нашим профсоюзам помогать, и американцы пригласили меня быть консультантом по рабочему движению в Советском Союзе. С 1990 года я этим занималась.

А пока я ездила по всей стране, в каждом городе, куда я приезжала, ко мне подходили какие-то люди и говорили: «Знаете, мы создали правозащитную организацию, только не знаем, что нам делать». И я решила им помочь. Подумала: надо, наверное, махнуть рукой на профсоюзы и заняться поддержкой этих правозащитных организаций, которые появляются повсюду. Для этого была нужна организация, и я вспомнила: есть МХГ, и я по-прежнему в ней состою. Я позвонила Любарскому и сказала, что хочу быть председателем МХГ. Он с радостью уступил мне свое место. Это было в 1996 году. Мы стали готовить конференцию в честь 20-летия Хельсинкской группы. И я решила, что мы соберем председателей разных правозащитных организаций со всей страны. Я написала заявку на грант, послала его в Америку. Насчитала 35 правозащитных организаций, которых надо позвать. И 12 мая 1996 года мы собрали эту конференцию, а накануне меня избрали председателем МХГ. На этой же конференции мы предложили составлять бюллетень о деятельности правозащитных организаций.

Прожив 13 лет в Америке, я знала, как они работают с правозащитными организациями: они не строят вертикаль — они строят сети, партнерские отношения, и я решила повторить эту модель. Я сказала правозащитным организациям: «Вы все останетесь независимыми. Мы абсолютно не претендуем на то, чтобы вы от нас зависели, мы просто хотим вам помочь». Их это очень устраивало, потому что никто не хочет никому быть филиалом. И меня это тоже устраивало. И мы на конференции это обсудили. Регионалы говорили о том, что местные власти их в упор не видят. Один из лидеров региональной правозащитной организации просил нас о помощи: «Я не знаю, как это сделать, но мы должны объяснить властям, кто мы такие и чем занимаемся. Вот, например, приходит ко мне старушка и говорит, что ей неправильно начислили пенсию, и я должен защитить ее права. Я собираю ее документы , иду в cобес и говорю: ''Я правозащитник, ко мне обратилась такая-то со своими проблемами''. А меня в cобесе спрашивают: ''А вы кто такой? Брат, муж, сын? Чего вы приперлись? Пусть родственники приходят''».

Чем вы могли помочь таким правозащитникам? У вас были связи с российскими властями?

— На нашу конференцию тогда пришел помощник Бориса Ельцина Михаил Александрович Краснов. Он зачитал поздравления от Ельцина. Ельцин, конечно, ничего не знал про МХГ, это Краснову и Сатарову было интересно, и они подсунули Ельцину это обращение. А когда кончился первый день конференции, Краснов подошел ко мне и говорит: «Знаете, как можно вашим правозащитникам помочь? Давайте я попробую в удобный момент написать какую-нибудь рекомендацию губернаторам от Ельцина, чтобы они помогали правозащитникам». И такой документ был подписан: Ельцин предлагал губернаторам создавать комиссии по правам человека, давать им помещения на льготных условиях и всякое такое.

Чем занялась МХГ в постперестроечной России?

— Я понимала: для того, чтобы объединить и укрепить эти разрозненные правозащитные организации, надо найти какое-то общее дело. Я обратилась за трехлетним грантом на $3 млн в американскую организацию USAID — по миллиону в год. Это, конечно, было очень нахально — они ни одной организации в России такого гранта раньше не давали. Мне помогло то, что в Америке я проработала 13 лет, они меня знали и мне доверяли. Это был большой риск — дать такие большие деньги организации, которая ничего подобного не делала. А идея была вот в чем: мы заявляем, что проводим мониторинг о соблюдении прав человека по всех 89 регионах. В каждом регионе мы имеем партнерскую правозащитную организацию, которая проводит мониторинг у себя по общей схеме (схему я выработала вместе с Human Rights Watch, взяв за основу Европейскую конвенцию по правам человека). В первый год мы работали в 30 регионах, во второй год — в 60 регионах, и в третий — уже во всех 89 регионах. Почему мы запросили такие бешеные деньги? Каждую работающую с нами организацию мы должны были оснастить: купить факс, компьютер , оплатить аренду помещения, канцелярские расходы. И еще мы давали две небольшие зарплаты — по $100 в месяц — тем, кто пишет доклады о нарушениях прав человека в своем регионе, и тем, кто собирает материал. Чем мы соблазнили американцев? Они же не могли иметь дело с 89 организациями. Они имели дело только с нами. У нас большая бухгалтерия — шесть человек. Правозащитные организации присылали нам свои отчеты, и мы составляли общий отчет. Мы отвечали не только за деньги, но и за то, что они напишут. Мы редактировали, компоновали, публиковали на русском и переводили на английский. Американцы были очень довольны, потому что они раньше работали только в Москве и в Петербурге, а в регионах никого не знали.

И потом нам на три года дал грант Евросоюз. А через шесть лет эти правозащитники так привыкли писать нам отчеты, что стали писать их бесплатно, потому что они для своих организаций уже сами нашли грантодателей: о них уже узнали на Западе, и им было несложно самим получать гранты.

Получается, что большинство эффективно работающих сегодня организаций — это все ваши партнерские сетевые организации?

— Да, это все наши «выкормыши». Главное — мы не посягали на их независимость. Так создалось правозащитное сообщество. А не какая-то там вертикаль.

А сейчас вы больше не получаете иностранных грантов и, значит, больше не можете поддерживать эти правозащитные организации?

— Да, сейчас мы их поддерживать не можем: нет денег. И очень многие организации захирели. Но самые сильные выжили и работают. И сейчас на свое 40-летие мы приглашаем 35 организаций из России (по случаю юбилея МХГ проводит специальную конференцию. — Открытая Россия).

На какие средства сейчас существует МХГ?

— Я отказалась от зарубежных грантов. Поэтому Олег Орлов из «Мемориала» обвинил меня в предательстве. Я ему возразила: «Вы не можете существовать без грантов? А мы можем». Мы иностранные гранты не получаем, и нам пришлось ужать бюджет, свернуть образовательные программы: они самые дорогие. Мы сейчас ведем мониторинг «Полиция и гражданин». Мы его проводим только в пяти регионах. На большее у нас денег нет. И нам этот проект оплачивает МВД. Они убедились, что это выгодная программа для них: с нашей помощью они поднимают рейтинг доверия своего министерства.

Источник: Открытая Россия
Важно. Рейтинг — 5
Поделиться с друзьями

2 комментария

Жидомасоны.

Чтобы оставлять комментарии необходимо войти на сайт или зарегистрироваться

Мнение

Почему я занимаюсь правозащитой и общественным контролем в тюрьмах?

Я считаю, что тема общественного контроля – это одно из основных направлений общественно-государственного партнерства, развитию которого в нашей стране я посвятил ни один год своей жизни. Являясь членом Общественной палаты Российской Федерации, я постоянно получаю с мест жалобы граждан на нарушения и ущемление их конституционных прав, незаконные действия, совершаемые по отношению к ним и т.д. Большой поток писем идет в мой адрес от осужденных, отбывающих наказание в учреждениях ФСИН.

Никогда не следует забывать, что основная задача государства и общества в отношении осужденных – это их перевоспитание. В этом заключается главный смысл отечественной пенитенциарной системы. Одновременно надо помнить, что люди, отбывающие наказание, решением суда ограничены в свободе, однако никому не дано право издеваться над ними, обрекать их на потерю здоровья, вымогать у них деньги, унижать и избивать их. И если мы хотим вернуть государству и обществу полноценных граждан, такое отношение к оступившимся людям недопустимо. Ещё Пушкин говорил о «милости к падшим». С беззаконием и любыми другими нарушениями в местах отбывания наказания, с халатным исполнением должностных обязанностей сотрудниками пенитенциарных учреждений, а порой и откровенно преступным их поведением мы должны и будем бороться. Смысл работы общественного контроля в системе ФСИН я вижу как раз в этой борьбе.

Дмитрий Галочкин
Член Общественной Палаты РФ, член Комиссии по общественному контролю, общественной экспертизе и взаимодействию с общественными советами